Век среди добрых людей

22 мая исполнилось 100 лет Евдокии Михайловне Бочаровой из Верх-Алеуса. Она родилась в Новокузьминке и до восьмидесяти четырех лет жила там, а потом ее забрала младшая дочь Светлана Быковская.

Для столь преклонного возраста у женщины поразительная память. Евдокия Михайловна досадует лишь на то, что плохо видит и почти не слышит.

 – А всего лет пять назад мама еще вовсю читала без очков, – говорит дочь. – Я не успевала ходить в библиотеку. И еще она всю жизнь вяжет, и вязала тоже без очков. А как исполнилось девяносто пять, стала зрение терять. Но хорошо помнит многое из того, что было. Мама, расскажи что-нибудь!

Светлана Ивановна очень громко изложила просьбу, это у нее получилось лучше, чем у меня. Евдокия Михайловна оживилась:

 – Что же вам рассказать-то, дочки? Ну, слушайте. Моих родителей звали Михаил Семенович и Прасковья Яковлевна, а нас, детей, было трое, я старшая. Считай, вся работа по дому была на мне, все я научилась делать. Хозяйство, огород – все успевала. Пять классов окончила, а тогда в Новокузьминке была восьмилетка, и началась война. Папу мы проводили в конце января сорок второго года, а в конце лета мама получила известие, что он пропал без вести. Мы с ней работали в колхозе. Помню, посевная была, боронили на коровах. С пяти утра до двенадцати работаем, а в двенадцать, только снимаем с коров ярмо, они мигом на конце борозды оказываются. Им отдых положен до четырех, ну и нам, девчонкам,  –  тоже. Там же, на поле, и отдыхаем, пока пастух коровушек наших пасет. С четырех до десяти вечера работаем. А потом летим в деревню, домой, это шесть километров. Для нас, молодых да шустрых, это ерунда. Но ведь дома-то отдыхать некогда – надо огород копать. Прибегаю – мама уже копает. Хватаю лопату – и в огород. Часов до трех ночи с ней копаем. До четырех утра сплю – и в поле бегу, потому что к пяти мы должны быть на работе. И так каждый день. Ну что еще рассказать?

 – Мама, а про дядю Леню расскажи, – напоминает Светлана Ивановна.

 – А, про дядю! Конечно, помню, помню. У папы было три брата, и Леонид Семенович Задонских – самый младший. Папа без вести пропал, и два брата погибли на фронте. А у дяди Лени была бронь, потому что в колхозе работать оставили. Он несколько раз в военкомат ездил, просил, чтобы на фронт забрали, а ему все время отвечали, что, мол, на фронте – это понятно, хоть кто воевать может, а ты попробуй хлеб вырастить, когда в деревне одни женщины да ребятишки остались. Так и остался дядя дома. Так еще война не закончилась, а он уже весть белый стал. Если бы не на моих глазах было, я бы никогда не поверила, что на колхозной работе можно поседеть. На фронте часто бывает, а в колхозе…

Евдокия Михайловна замолчала,  словно на минутку попыталась заглянуть в давно минувшее время, когда тридцатилетний дядя Леня вдруг стал белым, как снег, а они, шестнадцатилетние девчонки, с испугом смотрели на него и перешептывались за спиной.

Она вытирает слезящиеся глаза и продолжает:

 – Мама осталась вдовой в тридцать девять лет, замуж так и не вышла, а умерла в девяносто девять. Так что мы с ней долгожители, выходит. После войны я вышла замуж за Ваню Бочарова, десять детей у нас было, Светочка вот младшенькая, ей шестьдесят один год. Из десяти наших детей четверо только остались. Трое во младенчестве померли, троих уже взрослыми схоронила, сын так вообще молодой умер – в шестьдесят два года. Вот какая у меня судьба. Муж раком болел, быстро ушел. Мне тогда восемьдесят уже было. Четыре года одна жила, потом вот дочка забрала к себе. А свою родную Новокузьминку всегда вспоминаю, да. Всю жизнь я жила среди добрых людей. Люди в деревне намного добрее, чем в городе. Что же еще я хотела сказать? А, вот что! Я ведь где только не работала в колхозе – телятницей была, дояркой, в поле… Помню, в пятидесятом году нам первый раз зерном заплатили, мы хлеба напекли. А деньгами зарплату выдали первый раз в пятьдесят третьем году. Я-то в декретном отпуске была тогда, а муж получил тысячу, золовка – тоже тысячу. Кто хотел в город съездить, тем машину от колхоза дали. Вот Ваня с сестрой и поехали. Две железных кровати купили да из одежды кое-что. Мы так рады были!

Евдокия Михайловна все вспоминает, вспоминает, то и дело вытирая слезы. Говорит, что по детям хотела в пятьдесят лет пойти на пенсию, но ей сказали, что будет получать всего 47 рублей, и она решила, что это очень мало. Еще пять лет работала и заработала сто рублей.

 – А я ведь Балтийское море видела, – спохватывается женщина, – а то забуду сказать. Мой брат в Калининграде жил, так я два раза в гости ездила. Понравилось море, хоть я только с берега смотрела. Вот закрою глаза и вижу…

 – Мамочка, а почитай-ка нам стихи!  Помнишь, ты читала Деду Морозу со Снегурочкой, когда из клуба приходили тебя поздравлять.

Долго упрашивать не пришлось, я поняла, что сельская долгожительница любит это делать. И она начала читать Некрасова: «Однажды в студеную зимнюю пору…» Стихотворение большое, но в школьной программе оно в сокращенном виде. Так что Евдокия Михайловна прочитала, можно сказать, до конца и добавила от себя:

 – И пошагал мальчонка домой, где его ждали с дровами.

По своей инициативе столетняя исполнительница прочитала еще и известную басню о вороне и лисице. Сказала, что помнит стихи еще с той поры, когда дети в школе учились.

Когда я собралась уходить, Евдокия Михайловна поделилась ближайшими планами: лишь только наступит тепло, она будет выходить на улицу, садиться на качели и петь, потому что очень любит петь. Часто про себя поет, шепотом. На лето сын, который живет в Новокузьминке, увезет ее в Камень-на-Оби, к дочери, тоже, как и Светлана, похоронившей мужа.

 – Все мои подружки умерли, так жалко, – вздыхает женщина. – Я одна на два села до ста лет дожила. А ведь совсем не думала, не гадала…